НЛП. Техники россыпью — Сергей ГоринРаздел 6 · урок 1 из 5
12345уроки раздела 6
Раздел 6. Речевая провокация, манипулятивные медиатексты и информационные войны

Эмоциональный заряд инвективной лексики и приёмы защиты оратора

≈ 9 минСергей Горин

Представьте себе простое проверочное задание: вставьте пропущенные буквы в маске УНЯ. Если у вас сразу получилась «кухня» — поздравляю с безупречными манерами; если же в голове мгновенно всплыло другое слово — значит, ваш мозг сработал ровно так, как задумано природой языка.

Слова из арсенала ненормативной, или инвективной, лексики несут в себе колоссальный эмоциональный заряд. Для психотерапевта и любого публичного оратора здесь кроется практический вопрос: как подключить к своей речи эту взрывную энергию, не произнося самих непечатных слов и не провоцируя защитную агрессию зала?

Секрет прост: открытый мат в приличной аудитории вызывает сопротивление, но точная, дозированная ссылка на табуированное слово — через кавычки, эвфемизм, побуквенный намёк или фонетическую двусмысленность — мгновенно сбрасывает напряжение смехом и приковывает внимание к говорящему.

Две функции инвективы и цепочка В. Жельвиса: как священные понятия стали запретными и почему мат не стирается при афазии

На городской конференции дворников на трибуну выходит дядя Вася и произносит короткую пламенную речь: «Как ёптымть, так ёбнврот, а как бля, так дядя Вася. Ну и на х-х-х, ну и по х-х-х!» Зал взрывается аплодисментами, и с мест уже кричат: «Правильно, дядя Вася! Не будем больше старыми мётлами работать! Пусть начальство новые даёт!»

В этой короткой реплике отчётливо видны две базовые функции мата, которые важно различать любому практику. Первая — функция универсального местоимения, описанная ещё В. Далем в словарной статье «хуй»: слово заменяет собой сразу «что», «что-либо», «какой» или «какой-нибудь», превращаясь в смысловую заглушку.

Вторая — функция эмоциональной добавки, ради которой ораторы и тянутся к запретному словарю. Третью же функцию — прямое оскорбление (сравнение с органами мочеполовой системы или выделениями, приписывание мужчине пассивной роли или отсылку «вернуться в материнское лоно») — нам нужно полностью отсечь, чтобы не вызывать агрессивной защиты.

Почему вообще в неприличных словах спрятано столько энергии? Лингвист В. Жельвис, связывая инвективы с магической обрядовой практикой древности, выстроил точную эволюционную цепочку:

  1. Святое. В древности понятия рождения жизни и половые органы обожествлялись.
  2. Священное. По мере роста культуры эти понятия закрепились за сакральными ритуалами.
  3. Запретное. На сакральное в быту наложили табу («не поминай имя Господне всуе»), а христианство в позднем Средневековье объявило мат оскорблением Богородицы.
  4. Опасное. Логика проста: раз что-то строго запрещено, значит, оно опасно — безопасное запрещать не станут.
  5. Нечистое. Опасное связывается с нечистью; по поверьям нечистая сила говорит матом, и для изгнания бесов или разговора с домовым нужен тот же язык.
  6. Непристойное. Раз этим языком пользуется нечисть, человеку он запрещён — ещё полвека назад в сибирской деревне матерщинника мгновенно одёрнули бы.

Цепочка табуирования по В. Жельвису (от святого к непристойному) и четыре защитных буфера оратора.

Так фундаментальные, священные для рода понятия оказались за двойным замком запрета — отсюда их мощный заряд и выброс адреналина при нарушении табу. Неврология это подтверждает: при моторной афазии (после инсультов или алкогольной интоксикации) из речи уходят высшие корковые запасы слов, а последними остаются «папа, мама, раз, два, три» и пара матерных слов.

Почему бытовой мат убивает собственный заряд

Частое, привычное употребление мата мгновенно гасит эффект нарушения запрета. Эмоциональная добавка испаряется, слово вырождается в скучную «фонетическую запятую» и универсальное местоимение, выдавая не силу говорящего, а скудость словарного запаса высших отделов его коры головного мозга.

Эволюция запретных слов в истории языка и граница между «элементом сюжета» и «элементом стиля» (Пушкин, Губерман, Венедикт Ерофеев)

Граница между допустимым и неприличным подвижна. Слово «блядь» ещё двести лет назад печаталось в петровских уставах и означало любое нарушение порядка — воровство, грабёж, хулиганство; в XIX веке оно стало наказуемым оскорблением, в начале XX века — эпатажем Маяковского, а в 1986 году официально вернулось в советскую литературу в романе А. Рыбакова «Дети Арбата».

Похожий путь прошло слово «хер»: в старой азбуке так звалась буква «Х», и перечеркнуть текст крест-накрест означало «похерить». Напротив, старинное слово «удъ» («уда»), означавшее мужской половой орган, подарило языку пристойную «удочку» и оборот «попасться на удочку».

Даже фольклор дозирует мат по каплям. В призовой частушке первая пара строк бьёт по табу («Как у наших у ворот Бобик Тузика ебёт»), а вторая снимает перегрузку пристойным «Шишечки, шишечки — сношайтесь, ребятишечки!». Перенасыщенные бранью тексты народной памятью отбрасываются.

Ту же развилку мы видим в литературе, где мат работает либо как элемент сюжета, либо как элемент стиля. У Эдуарда Лимонова или Юза Алешковского герои матерятся просто потому, что описывается дно и речь у пивного ларька; здесь вспоминается реплика М. Жванецкого: «Не стыдно копаться в отбросах, мой мальчик. Стыдно получать от этого удовольствие…».

Совсем иное дело — элемент стиля, когда нецензурное слово нельзя заменить без потери смысла и ритма. Так писал А. С. Пушкин в письмах: «Чтоб напечатать „Онегина“, я в состоянии — т. е. или рыбку съесть, или на хуй сесть». В том же ключе Игорь Губерман превращает сниженную лексику в точную поэтическую пружину:

Очень много во мне плебейства,
Я ругаюсь нехорошо,
И меня не зовут в семейства,
Куда сам бы я хер пошёл.

Здесь три сдержанные строки готовят контраст, и единственное грубое слово в финале держит всю конструкцию.

Вершиной жанра остаётся Венедикт Ерофеев — автор, которому мат прощают даже строгие читательницы. В пьесе «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора» алкоголик Лев Гуревич и медсестра Наталья (к слову, в литературе простодушных героинь чаще зовут Мариями и Маргаритами, героинь с умом — Натальями, а целомудренных невест — сказочными Людмилами, Алёнушками, Снегурочками и Ассоль) предают друг друга по-бытовому, без пафоса.

Речь процедурной медсестры Натальи бьёт точнее любого медицинского отчёта: «Аспирин ему понадобился! Тихонечко и так подохнешь, без всякого аспирина. Кому ты вообще нужен, разъебай? Следующий!..». В любом психиатрическом стационаре подтвердят: там именно так и разговаривают, только Ерофеев добавил сюда безупречное остроумие.

Четыре защитных буфера оратора: литературные кавычки, эвфемизмы (включая одесский диалект), побуквенный намёк и фонетическая игра слов

Вся эта филология нужна практику не ради праздного любопытства, а для одной цели: перевести отрицательный эмоциональный заряд инвективы (реакцию на агрессию) в положительный заряд смеха, разрядки и аплодисментов. Чтобы публика приняла запретный импульс без обиды, оратор обязан поставить между собой и слушателем защитный буфер.

Способ работы с инвективойУсловие безопасности оратораРеальный пример из выступлений и фольклора
1. Прямой психологический шокИсключительно высокий личный авторитет терапевта и редкое, точечное применение для вывода пациента из ступораЕдиничное резкое слово в момент терапевтического тупика, после которого шок сразу утилизируется в работу
2. Метафора и литературно-фольклорные «кавычки»Говорит не сам оратор слушателю, а персонаж сказки, анекдота или цитируемый классикЧетверостишие И. Губермана, письма А. С. Пушкина, анекдот об учительской и «фиаско», реплики героев «заветных сказок»
3. Эвфемизмы (общегражданские и диалектные)Смягчающий синоним сохраняет узнаваемость импульса, но убирает прямую грубость; важно избегать инфантильного «фиг»«На кой хрен нам это надо», «послать по матушке», одесское «поц» («Лёня, ну что вы стоите, как поц, и нервируете девушек?») в отличие от оскорбительного «шмок»
4. Фонетическая/семантическая двусмысленность и побуквенный намёкФормально в тексте нет ни одного непечатного слова — запретный смысл достраивает сам мозг слушателяФольклорное «Уху я, уху я, уху я варила!», «Ох, да охуе, ох, уехал мой милёнок», «Мы всех посылаем на три буквы… На НЛП!»

Обратите внимание на одесский диалект русского языка: он блестяще решает задачу буфера через заимствования из иврита и идиша. Слова «шмок» и «поц» переводятся одинаково (мужской половой орган), но если «шмок», превратившись в «чмо», удержал жёсткую оскорбительную окраску, то «поц» полностью потерял агрессию и превратился в безобидный бытовой эвфемизм, вызывающий улыбку.

Но самый изящный инструмент для публичной трибуны и презентаций — побуквенный намёк и игра слов. Формально вы остаётесь в рамках строжайшей цензуры, однако зал достраивает недостающий пазл сам и награждает вас смехом за собственную догадливость.

Как политики и психотерапевты собирают овации без единого матерного слова

На открытых презентациях коллеги-психотерапевты безотказно разряжают зал фразами: «Мы всех посылаем на три буквы… На НЛП!», «Сколько волка ни корми… а у слона всё равно больше!» или байкой про подростков, которые раскупают значки «Гербалайфа» «Хочешь похудеть?», чтобы стереть буквы «и» и «д». Не менее точно работает приём в политической риторике: «Когда я описываю наше общество, мне всё чаще хочется начать слово „общество“ с буквы Ё!» — или финальная реплика успешного политика после встречи с сенатором по фамилии Муди: «Ваша фамилия довольно неприлично звучит по-русски, но она звучала бы точнее, если бы в ней зачеркнуть букву „и“, добавив „а“ и „к“!».

Закон немедленного подкрепления стимула: почему простое и быстрое вознаграждение притягательнее отсроченного и как работает свобода выбора

Речевая провокация — от инвективного намёка до шутливой «мужской шовинистической» анкеты вроде семинарского теста «Ваш сексуальный имидж», где за невинным вопросом «Какую позицию вы предпочитаете?» сразу прячутся варианты от «принципиальной» до «мужчина на работе», — обнажает общую закономерность психики. Почему людей так мгновенно цепляет всё запретное, острое, двусмысленное и провокативное, а длинные благостные наставления вызывают зевоту?

Чтобы понять этот механизм, достаточно вспомнить старую притчу о поэме «Шах-Наме», «Фаусте» Гёте и «Мастере и Маргарите» Булгакова. Во всей мировой литературе Дьявол — возможно, не самый симпатичный персонаж, но неизменно самый умный, и к тому же предельно понятный и очеловеченный. Не случайно люди веками требуют доказать существование Бога, и никто не просит доказательств существования Дьявола.

Ключ здесь лежит в физиологии условных рефлексов и природе подкрепления:

  1. Идея Добра оперирует отсроченным воздаянием. Награда за правильный поступок, сдержанность и долгий труд обещается когда-нибудь потом — или вообще в иной жизни. С точки зрения психики это последовательность «стимул — отсутствие немедленной реакции», то есть неподкрепляемый стимул.
  2. Идея Зла и провокации работает на немедленном расчёте. «Ты мне — душу, я тебе — плату здесь и сейчас, а то и авансом». Цепочка «стимул — немедленная реакция» для человеческого мозга привычнее, ярче и приятнее.
  3. К работе на сомнительное дело не всегда подкупают деньгами. Когда изучишь биографии физиков «Манхэттенского проекта», поражаешься: только Лео Сциллард делал атомную бомбу из личной мести гитлеровцам, а все остальные трудились из чистого мальчишеского интереса — «давайте соберём штуку, и она ка-а-ак бабахнет!».

Если свести всё воедино, картина получается отрезвляющая. Порочный, запретный или провокативный стимул прост, близок, самоочевиден и даёт мгновенную эмоциональную отдачу — как в удачном каламбуре на грани фола. Добро, терпение и сложная работа над собой далеки, абстрактны и постоянно требуют доказательств.

И тем поразительнее главный факт практики: на каждой развилке судьбы, в условиях полной свободы выбора, без насилия и принуждения, большинство людей всё равно в большинстве случаев выбирают не лёгкую пакость, а сложное, отсроченное Добро. Для оратора и терапевта это означает две вещи: используйте четыре безопасных буфера (шок лишь в крайнем случае, кавычки, эвфемизм, побуквенный или фонетический намёк), чтобы мгновенно завладеть вниманием аудитории, — но направляйте этот мощный эмоциональный заряд туда, где у человека остаётся уважение и свобода собственного выбора.